Игорь Губерман

Вот женщина: она грустит

…что зеркало её толстит

Не в силах жить я коллективно:

по воле тягостного рока

мне с идиотами — противно,

а сре́ди умных — одиноко.

Живя легко и сиротливо,

блажен, как пальма на болоте.

Еврей славянского разлива,

антисемит без крайней плоти.

Природа женская лиха,

и много мужеской сильней,

но что у бабы вне греха,

то от Лукавого у ней.

Смотрит с гвоздика портрет

на кручину вдовию.

А милёнка больше нет —

скинулся в Жидовию.

Добро со злом природой смешаны,

как тьма ночей со светом дней;

чем больше ангельского в женщине,

тем гуще дьявольское в ней.

Была и я любима,

теперь тоскую дома,

течёт прохожий мимо,

никем я не ебома...

Душа болит, свербит и мается,

и глухо в теле канителится,

если́ никто не покушается

на целомудрие владелицы.

Старушка — воплощённое приличие,

но в память, что была она лиха,

похоже её сморщенное личико

на спёкшееся яблоко греха.

Всё переменилось бы кругом,

если бы везде вокруг и рядом

женщины раскинули умом,

как сейчас раскидывают задом.

Мечты питая и надежды,

девицы скачут из одежды;

а погодя — опять в одежде,

но умудрённее, чем прежде.

Носишь радостную морду

и не знаешь, что позор —

при таких широких бёдрах

такой узкий кругозор.

Улетел мой ясный сокол

басурмана воевать,

а на мне ночует свёкор,

чтоб не стала блядовать.

Родясь из коконов на свет,

мы совершаем круг в природе,

и бабочки преклонных лет

опять на гусениц походят.

Ребро Адаму вырезать пришлось,

и женщину Господь из кости создал;

ребро была единственная кость,

лишённая какого-либо мозга.

Есть бабы-храмы: строг фасад,

чиста невинность красок свежих;

а позади — дремучий сад,

притон прохожих и проезжих.

Послабленье народу вредит,

ухудшаются нравы столичные.

Одеваются девки в кредит,

раздеваются — за наличные.

Она была собой прекрасна,

и ей владел любой подлец;

она была на всё согласна,

и даже — на худой конец.

Ключ к женщине — восторг и фимиам,

ей больше ничего от нас не надо,

и стоит нам упасть к её ногам,

как женщина, вздохнув, ложится рядом.

У женщин юбки всё короче;

коленных чашечек стриптиз

напоминает ближе к ночи,

что существует весь сервиз.

Мой миленький дружок

не дует в свой рожок,

и будут у дружка

за это два рожка.

Я евреям не даю,

я в ладу с эпохою.

Я их сразу узнаю́ —

по́ носу и по́ хую.

Ты, подружка дорогая,

зря такая робкая;

лично я, хотя худая,

но ужасно ёбкая.

Трепещет юной девы сердце

над платьев красочными кучами:

во что одеться, чтоб раздеться

как можно счастливей при случае?

Вот женщину я обнимаю,

она ко мне льнёт, пламенея,

а Ева, я вдруг понимаю,

и яблоко съела, и Змея.

Мы дарим женщине цветы,

звезду с небес, круженье бала

и переходим с ней на «ты»,

а после дарим очень мало.

В мужчине ум — решающая ценность,

и сила — чтоб играла и кипела,

а в женщине пленяет нас душевность

и многие другие части тела.

Мои позавчерашние подруги

имеют уже взрослых дочерей

и славятся в безнравственной округе

воинственной моральностью своей.

Быть бабой — трудная задача,

держись графиней и не хнычь!

Чужой мужик — что пух цыплячий,

а свой привычный — что кирпич.

Будь опаслив! Извечно готово

люто сплетничать женское племя,

ибо в женщине всякое слово

прорастает не хуже, чем семя.

Есть бабы, очень строгие в девицах,

умевшие дерзить и отвечать,

и при совокуплении на лицах

лежит у них свирепости печать.

Чем сладкозвучнее напевы

и чем банальнее они,

тем легче трепетные девы

скидают платьица на пни.

Есть дамы: каменны, как мрамор,

и холодны, как зеркала,

но чуть смягчившись, эти дамы

в дальнейшем липнут, как смола.

У целомудренных особ

путём таинственных течений

прокисший зря любовный сок

идёт в кефир нравоучений.

У женщин дух и тело слитны;

они способны к чудесам,

когда, как руки для молитвы,

подъемлют ноги к небесам.

Всё нежней и сладостней мужчины,

женщины всё твёрже и железней;

скоро в мужиках не без причины

женские объявятся болезни.

Над мужским смеётся простодушьем

трепетная живость нежных линий,

от романа делаясь воздушной,

от новеллы делаясь невинней.

Всегда мне было интересно,

как поразительно греховно:

духовность женщины — телесна,

а тело — дьявольски духовно.

Блестя глазами сокровенно,

стыдясь вульгарности подруг,

девица ждёт любви смиренно,

как муху робко ждёт паук.

Бабы одеваются сейчас,

помня, что слыхали от подружек:

цель наряда женщины — показ,

что и без него она не хуже.

Процесс эмансипации не сложен

и мною наблюдался много раз:

везде, где быть мужчиной мы не можем,

подруги ускользают из-под нас.

На женщин сквозь покровы их нарядов

мы смотрим, как на свет из темноты.

Увяли бы цветы от наших взглядов,

а бабы расцветают, как цветы.

Бросьте, девки, приставать —

дескать, хватит всем давать!

Как я буду не давать,

если всюду есть кровать?

Умерь обильные корма,

возделывай свой сад,

и будет стройная корма

и собранный фасад.

Не тоскуй, старушка Песя,

о капризах непогоды,

лучше лейся, словно песня,

сквозь оставшиеся годы.

Боже, Боже, до чего же

стал милёнок инвалид:

сам топтать меня не может,

а соседу — не велит.

— О чём ты, божия раба,

Бормочешь стонами своими?

— Душа строга, а плоть слаба —

верчусь и маюсь между ними.